Как падает с головы волос в еду,

Здесь в каждом блюде — по голубю,

Или чайке

Нет, не случайно.

Как на любом маленьком острове,

Сплетни о чужих фамилиях застревают в зубах.

— Пойдём купаться алкоголенькими?!

— Vietato. Fumare и не только.

Расскажи ему про его город

Удивится и не поверит

Опасается низких мостов и динамики судна,

Предостерегает пассажиров.

Расскажи ему про его город,

Где древние рыбы, выйдя из воды, не пошли дальше, а решили зайти обратно.

Там все время как в церкви.

Маринадный повеса,

Когда в церквях его города идет месса,

Он выходит из душа самоуверенно так, 

Будто святые в нишах устроили соревнование по плевкам в душу.

Вокруг же ничего не меняется-

Навигация среди палаццо,

Итальянцы вечером «на дворцовой» совершенно по-Маяковски:

«Цаца-цаца-цаца!»

Диалект крупных темных кудрей, блестящих моторным маслом. Гурлюкающий вениссиан прилагается к аэропортовой лодке, без него alilaguna не отчалит, раскачиваясь в ледяной декабрьской воде даже слишком смело, по-домашнему. Calma, calma! Basta cosi!

Сырая икра в окнах палаццо.

Гóндол лацканы на ее фигуре.

В голове (D)остаточно Дорсо — дури.

На шее — Муранские цацки. 

Створки моллюсков

То схлопываются, то открыты,

На Сан Микеле поэзия, музыка и балет зарыты.

Не piano nobile, но и не трезво.

Сырая икра в окнах палаццо.

К воде пристегнуты гóндол лацканы.

Створки моллюсков полуоткрыты,

Поэзия, музыка и балет зарыты

Рядом на острове.

Отражения 

Здесь выдаются по праву рождения.

Девочка на Джудекке закричала как чайка. 

Чайка у Риальто замяукала как кошка.

Жирный кот в саду Сан Джорджио Маджоре — размером с собаку.

Собака в Дорсодуро — это не только друг, но еще и символ роскоши быть местным. 

Места свободного, ненужного, неиспользованного или бесплатного в Венеции нет.

Нет места более влажномедузноготичноводорослевого, чем Венеция. 

Утро, колокольный звон, плеск воды, еще редкий тихий гул проходящих лодок. Гейзерная кофеварка, зеленая радужка воды. Открыть gli scuri того же оттенка.

Моя Венеция.

Разодеться в пух и прах?

Ах.

Сегодня утром колокола напряженно звучат, как из старого клавесина, вокруг дикий шум: постоянно ездит вверх-вниз микро-лифт и такое ощущение, что я живу в его шахте, потому что гул его заполняет всю комнату, под окнами один за другим идут гондольеры с туристами, некоторые из них поют. 

Проходят и моторки, шумят в унисон с моим лифтом. прямо в одно из окон упирается мост Ponte del Remedio, а по нему идут и громко разговаривают люди. Я не люблю район близ Сан Марко, и хоть технически Ramo de l’Anzolo — уже самое начало Кастелло, это не делает ситуацию значительно тише.

Мариновали — мариновали, да не вымариновали. Эти двое. А другие, тогда, давно — вымариновали такой город, что это — сон, это — плавь, это — явь.

Укачивает на вапоретто. Укачивает на остановках. Укачивает смотреть на эти фасады, изогнувшиеся арки оги, совершенные шеи и ноги, остановившиеся в мраморе глаза. Бифорий и архивольт, прозрачная каменная вуаль.

Совершенно чужеродная зелень местных. Их жидкость. Их птичья колкость за внешней благородной благожелательностью и струящейся речью. Быстрый хваткий взгляд, у них все в порядке с реакцией — ведь, на кону — рыба, на кону — кольцо дожа, отправленное с Бучинторе в глубину, и кто знает, может быть, даже третья колонна, вдруг обнаружившая себя в многовековом илистом дне. В то же время — взгляд отстраненный, как бы через воду, сквозь воду, будто тебя и их разделяет стена воды и разница между вами в том, что они могут дышать под водой, а ты — нет. И никогда не научишься. 

Ну нет у тебя перламутровой чешуи, едва заметно проступающей на локтях, нет странного хрупкого лишнего пальчика — плавника, легкого наследственного уродства, передавшегося тебе через 10 веков, и если я протяну сейчас руку, как дешевый фокусник, я не достану у тебя из-за уха жемчужину, и конденсат не покрывает странные мягкие кожаные твои длинные перчатки или сапоги, “пахнущий как в детстве, йодом.”

А в зелень недобрых твоих глаз не примешивается молочный туман, тина, дно. И алчный мешочек золотых монет, красивый, бархатный, расшитый алыми нитками не греет тебе внутренний карман на груди вместо сердца, тебе, падкому на красоту, жадному хладнокровному венецианцу. Нырь, и тебя нет, только сверкнула чешуя у колонны и подводных мраморных ступеней Ка Д’Оро. 

Стеклянный мальчик,

Самолеты над городом,

Стекlove? — не думаю.

Он хотел бы вдуть.

В какой-нибудь разноцветный горячий шар

Типа чаши. Но совершенно не шарит в этом.

Очевидно, история его Мурано — прям открытая рана.

Как минимум, он — талантливый венецианский купец, а это засчитывается как пьяцетта, почти что пьяцца.

Закинь моё сердце на Антреsoul

Какого-нибудь палаццо.

Только не мацай. 

Прикасайся сложно.

Без синдрома жизни отложенной.

Разрешаю, можно.