Мариновали — мариновали, да не вымариновали. Эти двое. А другие, тогда, давно — вымариновали такой город, что это — сон, это — плавь, это — явь.
Укачивает на вапоретто. Укачивает на остановках. Укачивает смотреть на эти фасады, изогнувшиеся арки оги, совершенные шеи и ноги, остановившиеся в мраморе глаза. Бифорий и архивольт, прозрачная каменная вуаль.
Совершенно чужеродная зелень местных. Их жидкость. Их птичья колкость за внешней благородной благожелательностью и струящейся речью. Быстрый хваткий взгляд, у них все в порядке с реакцией — ведь, на кону — рыба, на кону — кольцо дожа, отправленное с Бучинторе в глубину, и кто знает, может быть, даже третья колонна, вдруг обнаружившая себя в многовековом илистом дне. В то же время — взгляд отстраненный, как бы через воду, сквозь воду, будто тебя и их разделяет стена воды и разница между вами в том, что они могут дышать под водой, а ты — нет. И никогда не научишься.
Ну нет у тебя перламутровой чешуи, едва заметно проступающей на локтях, нет странного хрупкого лишнего пальчика — плавника, легкого наследственного уродства, передавшегося тебе через 10 веков, и если я протяну сейчас руку, как дешевый фокусник, я не достану у тебя из-за уха жемчужину, и конденсат не покрывает странные мягкие кожаные твои длинные перчатки или сапоги, “пахнущий как в детстве, йодом.”
А в зелень недобрых твоих глаз не примешивается молочный туман, тина, дно. И алчный мешочек золотых монет, красивый, бархатный, расшитый алыми нитками не греет тебе внутренний карман на груди вместо сердца, тебе, падкому на красоту, жадному хладнокровному венецианцу. Нырь, и тебя нет, только сверкнула чешуя у колонны и подводных мраморных ступеней Ка Д’Оро.
Венеция 